Главная Мнения Почему советские игрушки лучше тех, что делают теперь

Почему советские игрушки лучше тех, что делают теперь

04.07.2018 в 13.33 251Просмотров: 251 0Комментариев: 0
Сегодня его куклы находятся в частных коллекциях и в государственных музеях, а около полувека назад в них играли простые советские дети. Известный петербургский скульптор, автор множества советских игрушек Лев Сморгон рассказал «Городу 812», что советские куклы отличаются от современных. И почему советские – лучше.



– Как случилось так, что вы решили делать игрушки?

– В игрушку меня позвал приятель, известный скульптор и живописец, мастер советской игрушки, Лев Разумовский, с которым мы вместе учились.  Сказал, что по характеру моему увидел  способность этим делом заниматься. Тогда мне было лет 26–28, и я уже успел сделать несколько кукол. К тому же, в игрушке того времени еще не было профессиональных художников, вот фабрики и были в нас заинтересованы. Во всем, что было связано с детьми, не было политической идеологии, в творческом плане открывалась возможность быть свободным. Вот вам пупс и пупс. А время, так, на минуточку, пятидесятые годы. Многие писатели ушли в детскую литературу, а художники – в иллюстрацию, мультипликацию и в игрушку. В общении между собой эти люди получали массу удовольствия. Начав заниматься игрушкой, я понял, что это весело, интересно, а еще, к тому же, к тебе в душу никто не лезет. Я не могу сказать, что именно из меня перло. Перло что-то. Только сейчас выясняется, что это, оказывается, было хорошо. А было время, когда я вообще стеснялся своих работ, но не потому, что это игрушка, а потому, что это массовое производство. Потому что это – хочешь или не хочешь – общение с прилавком.

– Выходит, вы с приятелем были пионерами советской игрушки?
– Одними из первых. Прежде существовали только дореволюционные куклы, заимствованные иностранные образцы, артели и кустарные самодеятельные игрушки. Так, чтобы понимали, расскажу, как до нас в СССР игрушки делали. Есть у меня одна такая история. Когда Лева Разумовский одним из первых художников попал после обучения на «Ленигрушку», дали ему спецзадание – сделать Деда Мороза к кануну Нового года. А там работал Василий Павлович Шувалов, который не был художником, а делал формы, по которым  создавали игрушки. Он сразу воспринял эту историю как конкуренцию.  Как Шувалов возмущался: пришел, видите ли, художник Деда Мороза делать! И ревностно так говорит: «Я, бывало, вот возьму бюст Горького, надену ему бороду, шапку хорошую сделаю – прекрасный Дед Мороз получался, на ура проходил!»   Разумовский слушает его и говорит: «Василий Павлович, слушай, да ты ведь дурак!» «Это еще почему»?  – возмутился тот. «Зачем же ты взял Горького? Взял бы Карла Маркса – и бороду лепить не надо!» Вот такой был подход к игрушке в Советском Союзе до определенного времени.

– А до игрушек вы чем занимались?
– Художником я, очевидно, родился. Всегда это нравилось. В войну, после эвакуации из блокадного Ленинграда, я постоянно рисовал, будучи в интернате: стенгазеты, иллюстрации к «Вечерам на хуторе близ Диканьки»  Гоголя, виньетки на письмах. В Ленинград я вернулся в 1944 году, когда уже учился в архитектурно-художественном училище, которое впоследствии было названо Мухинским. Потом окончил скульптурный факультет. Сразу после окончания училища я попал на строительство, делал капители и лепнину в Выборге. Затем участвовал в фестивале молодежи и студентов с композицией из фарфора о голом короле. Она сейчас в частной коллекции хранится. Еще до игрушки я  начинал работать с фарфором.  Когда уже занялся игрушкой, получил серебряную медаль за свои работы на фестивале ВДНХ. Большой удачей в жизни и тем, чем горжусь после игрушек, считаю свой памятник женщинам блокады на Кронверкской улице.



– А где в СССР игрушки делали?

– Это были большие государственные фабрики. Охтинский химкомбинат, например, изготовлял раньше порох для пушек. Почему он стал заниматься игрушкой? Очень просто! В их технологии использовался целлулоид. Его оставалось очень много, а использовать ведь как-то нужно! Вот и нашли применение – делать из него игрушки! Целый специальный цех № 6 существовал под это дело.

– Худсоветы, наверное, решали – подходит игрушка для советского ребенка или нет?
– На первой стадии художник готовил эскиз, и, как правило, не один. Рисунок и определял, из какого материала эту конкретную игрушку лучше сделать. Когда эскиз готов, нужно вылепить  образ уже из пластилина, а потом представить его, еще сырой и шероховатый, на фабрику. Там обычно оценивали технологическую сторону – например, смотрели, какова длина игрушки. Затем следовала формовка в гипс, покрытие акварелью – на этом этапе еще следы от пальцев оставались, живая такая скульптурка получалась. Она-то и представала на суд художественного совета, который и отвечал за эстетическую составляющую. Если он давал добро, мы делали рабочую модель уже идеальной формы: убирали все вмятины и следы от пальцев, потом изготавливали куклу уже в готовом материале – и снова на художественный совет. Этот цикл мог длиться 3–4 месяца. Некоторые игрушки даже по году утверждали.

– Часто худсовет не принимал игрушки?
– Художественный совет состоял из человек 20–30. В него входили руководители предприятий, выпускающих игрушки, педагоги-старушки, врачи-педиатры, торговцы – в общем, черт-те кто и два художника, которые и играли основную скрипку на всех советах. Когда речь шла об эстетике, все смотрели на художников, чтобы не показаться глупыми, и поэтому эти два художника обычно и высказывались. Старушки-педагоги, как правило, были очень консервативны! Очень многое в итоге зависело от ораторских способностей самого автора игрушки, от  того, насколько аргументированно он мог отстоять свою позицию.  

– Так у вас бывали случаи, когда отклоняли игрушки?
– Бывали, и неоднократно. Рассматривали по нескольку раз, но потом все равно принимали.  Я сам стал членом художественного совета довольно скоро, оценивал работы других, но и сам представлял туда свои работы, их могли отклонить  – все было нормально.


– У вас есть собственный авторский стиль в игрушке – на него что повлияло?

– В 5 лет на меня очень подействовал один художник. Моя мама, которая работала библиотекарем, как-то принесла мне выпущенную еще до революции книгу «Крокодил» Корнея Чуковского. Прекрасные иллюстрации и красивые подписи так запали мне в душу, что я запомнил эту книгу на всю жизнь. Но прочитал я, что в ней было написано, только в 12 лет, уже в эвакуации. Все иллюстрации были подписаны инициалами некого Ре-Ми – что это такое, думал я и не мог никак понять.  И только на первом занятии по искусствоведению в Мухинском училище я спросил у преподавателя, что же такое Ре-Ми. Оказалось, что это был псевдоним художника Ремизова, прекрасного акварелиста, изумительно владеющего утрировкой. В училище в это время учили несколько иному – натурализму, соотношению пропорций! А у меня Ре-Ми перед глазами стоит! И мне его иллюстрации нравятся! В это же время я работал карикатуристом в редакции студенческой газеты: делал огромные носы, все как надо. Занятия карикатурой и любовь к утрировке очень помогли мне впоследствии в игрушке. Ведь не в буквальности смысл. Я с самого начала знал, что буквализм ничего не дает. У меня юмористический взгляд на жизнь, но в то же время я занимался искусством ради познания жизни.

– Но вы понимали, что ваша игрушка будет как-то на ребенка влиять?
– В игре ребенка главное – воображение. А игрушка – художественный образ, прототип жизни, на который он как-то реагирует. Когда ребенок начинает играть, между ним и игрушкой образуется контакт. Игра в красивые, добрые и эстетичные игрушки – это подготовка человека к умению отличать красивое, образное, художественное от некрасивого. Хотим мы  или не хотим, а куклы действуют.  Это мир детей. Они больше, чем взрослые, живут среди игрушек. Хотя, по моим понятиям, лучшая игрушка – та, которая помогает установить контакт между родителями и ребенком, становится дополнительным мотивом для их общения. Наблюдать, как дети играют, очень интересно! Я специально неоднократно ходил для этого в детские сады.

– А есть у вас игрушки, сделанные с реального человека?
– Большинство моих игрушек – собирательные образы. Вот, например, одну из своих любимых кукол, пупса Володьку, я делал со своего племянника, а куклу Зойку – с сестры. Но чаще всего вдохновляли прохожие. Заметишь лицо интересное или даже какую-то черту – ох, здорово, подумаешь, ой как интересно! А вообще, кукла – это прежде всего эмоция. Кстати, мне очень нравилось делать анималистичные игрушки. В зоопарке я дневал и ночевал, чтобы понаблюдать за поведением и повадками животных. Чтобы спокойно порисовать, я приходил туда раньше всех, когда еще не было посетителей. Это была самая большая школа для меня. Ведь там срисовывать нельзя! Ни один зверь не будет позировать. Я научился и людей рисовать так,  чтобы они не позировали.  Наблюдения из зоопарка помогли при создании одной из первых игрушек – тигренка, которого почему-то потом прозвали Сморгошкой.

– Если все было так хорошо и интересно, то почему вы внезапно ушли из игрушки?
– Я перестал заниматься игрушкой в 1972 году, потому что ситуация изменилась – индустрия расширилась, настало время массового производства. Где-то в городишке Бузулук сделали машину для полиэтилена, на которой  за минуту 12–18  ручек, ножек, голов появляться начало. И если раньше говорили, что общий тираж 10 тысяч – это очень много, то тут в конце каждой смены стали производить столько, а к концу года – 12 миллионов. А это всё ведь нужно куда-то девать? Торговцы тут же стали играть главную роль в этом процессе. Им плевать, искусство или не искусство, главное – чтобы прибыль была. Стали ориентироваться на среднестатистический вкус, как сейчас называют – потребителей. А я попросту не хочу, чтобы у меня были усредненные работы. На этом наше время кончилось. Оно длилось всего 20 лет. Это было уникальнейшее время не только для нас, не только для Советского Союза, но и для всего мира. Этих условий не было нигде и ни у кого.

– А что с современными игрушками? Они хорошие?
– Я не так давно шел на художественную выставку в галерею Третьякова, где были мои игрушки. И, возвращаясь, решил зайти в магазин, посмотреть, какие куклы сейчас продают людям. Что я увидел? Ряды пупсов разных размеров, вплоть до натуральной величины, похожие, словно клоны, один на другого, со складочками, как у младенцев. Мне худо стало! Просто уродцы, очень натурально сделанные уродцы. Да еще дорого-то как стоят! Об искусстве там никому и в голову ничего не приходило. Это инструмент для занятий, даже не для воспитания. Вот мама пошла на работу или на кухню, а ребенок, чтобы не мешал и был занят, пускай с пупсом развлекается.
С эстетической точки зрения, на мой взгляд, игрушки стали  намного хуже. Причем интересно то, что у меня такое отношение сложилось только к куклам, потому что можно встретить интересные экземпляры машин и техники.
В советское время игрушка была художественным произведением. А художественное произведение взращивает в человеке эмоциональную зрелость, через него автор говорит о добре, о честности и об искренности.  По работам сразу видно, сделаны они для прибыли и рынка или для того, чтобы высказаться и принести радость детям. Игрушка, например, показывает, что  животные – это твои товарищи.

– Может, современные пупсы ребенка никак и не формируют?

– Формируют. Все имеет  свое влияние и все формирует. Игрушка – это то, что остается в памяти, как у меня Ре-Миостался. Это эстетика, а эстетика, как говорил художник Валентин Викторович Волков,  – это и есть этика.


– Душу потеряли?

– Не просто потеряли, а продали. Сейчас никакой серьезный скульптор за игрушку не возьмется. Барби художник не нужен. Она просто выгодна производственникам –  меньший расход материала.

– Что делать – законы рынка.
– В наше время государство не брало налоги с продажи  детских товаров, цены на которые были на порядок ниже по сравнению со всеми остальными. Наш покупатель имел возможность приобрести всё, что произведено для детей, а, с другой стороны, вещей не хватало. Это значит, ничего не залеживалось. И для художников открывалась благодатная возможность – концентрироваться на игрушке как на произведении искусства, а не как на коммерческом инструменте. Сейчас правят бал законы рынка, прибыль.

– То есть время той игрушки не вернуть?
– Игрушка, которая была в 60–70 годы, отражала свое время, сегодня такой же она быть никак не может.
Когда я увидел в магазине кукол – а они все были одинаковые, как будто один человек делал, – вспомнил, что говорил Кандинский на выставке русского искусства в 1914 году в Германии: «В искусстве дозволено всё». Речь вызвала резонанс: «Распущенность, безобразие, хулиганство». Но Кандинский не растерялся и напомнил: «Вы приводите мою фразу, но не до конца, только первую ее половину. Я же говорил о том, что в искусстве дозволено всё, но пусть не обольщаются те, кто считает, что может существовать форма без содержания».

Источник:gorod-812.ru

читайте также

Анна Куликова, LORI: «Если 10 лет назад нашими потребителями были дети до 15 лет, то сейчас 10 – это максимум»

Портал «Сегмент.ру» расспросил маркетолога торговой марки LORI о хитах рынка, проблемах отрасли и влиянии смартфонов на продажи.

Нравится
В этом разделе Вы сможете прочитать эксклюзивные беседы "Сегмент.Ру" с представителями различных компаний рынка и другие интересные интервью
В это поле Вы можете ввести, что угодно: свой номер телефона, кличку собаки или прозвище начальника. Единственное условие - запомните введенный код, потому что без него Вы уже не сможете снова воспользоваться выбранным ником. Зачем это нужно? Гостевой код не позволяет посторонним людям оставлять комментарии от Вашего имени. Сегмент.Ру заботится о своих пользователях и их репутации!
Необходимо пройти авторизацию на сайте!
Регистрация
Войти через loginza